Неточные совпадения
— Я думаю: хорошо моим родителям жить на свете! Отец в шестьдесят лет хлопочет, толкует о «паллиативных» средствах, лечит людей, великодушничает с крестьянами — кутит, одним словом; и матери моей хорошо: день ее до того напичкан всякими занятиями,
ахами да охами, что ей и опомниться некогда; а я…
Новые
ахи удовольствия и изумления!
«Mais dites donc, dites, qu’est се qu’il у a là? а propos de quoi — все эти охи, и
ахи, и флаконы со спиртом, и этот отъезд et tout се remuemenage? Voilà се que c’est que d’être vieilles filles!» [Но скажите на милость, скажите, что здесь такого?
Начались удивления,
ахи и вскрикивания, так что он принужден был рассказать почти и всё остальное, в главных чертах, разумеется.
— Известно что, — ухмыльнулся Васютка. — Соловьев по ночам вместе слушают-с, по грибы да по ягоды по лесочкам похаживают. Были у них
ахи, были и махи, надо полагать, всего бывало. На эти дела в скитах оченно просто. Житье там разлюли-малина, век бы оттоле не вышел.
Эти виды и предположения обсуждались на все лады, перемежаясь вздохами,
ахами, напоминаниями о сердитых временах и известиями о новых пожарах, происшедших в разных деревнях по случаю Николина дня.
— Знаешь, что я тебе скажу, — проговорил Петр Елисеич после длинной паузы, — состарились мы с тобой, старина… Вот и пошли
ахи да страхи. Жить не жили, а состарились.
Ахи да охи, да клокчет как курица — надоела мне совсем — ну ее!
Раздирающий душу вопль генеральши, покатившейся в кресле; столбняк девицы Перепелицыной перед неожиданным поступком до сих пор всегда покорного дяди;
ахи и охи приживалок; испуганная до обморока Настенька, около которой увивался отец; обезумевшая от страха Сашенька; дядя, в невыразимом волнении шагавший по комнате и дожидавшийся, когда очнется мать; наконец, громкий плач Фалалея, оплакивавшего господ своих, — все это составляло картину неизобразимую.
Среди
ахов и стонов слышались и советы.
За ним бросились все и с жадным любопытством окружили старика, с которого грязная вода буквально стекала ручьями. Визги,
ахи, крики сопровождали каждое слово Гаврилы.
Послушная «благословению» матушки-игуменьи, Марья Осиповна на следующий же день стала прощаться с сестрами, каждой из которых должна была повторять все слышанное от матушки-игуменьи. Охам и
ахам не было конца.
Говорила я ему целых два часа и с охами, и с
ахами, со слезами и вздыханиями. Все высказала! Никогда еще я не доходила до такой мельчайшей откровенности, не умолчала ни об одном сомнении, ни об одном факте.
— Эти постоянные разговоры на чужой счет, охи да
ахи, постоянные выслеживания, подслушивания, эти сочувствия дружеские… к черту!
— Ги-ги-ги! га-га-га! — и пошли из грамматики все междометия и ахти, а
ахи, и у! и о! и все такое кричала она, пока поручики, как по барабану на тревогу, явились — и ну ей помогать… а она, голубушка, и глазок не может открыть, только все рукой машет на меня и со стоном говорит...
Ахов. Верно я говорю. Ты сирота и дочь твоя сирота; кто вас призрит, ну и благодетель, и отец родной, ну, и кланяйся тому в ноги. А не то, чтобы, как другие, от глупости чрезмерной, нос в сторону от благодетелев.
Ахов. Разбойник ты, разбойник! Врешь ведь ты! Тебе ж хуже; не кланяйся родным-то, так и счастья не будет ни в чем.
Ахов. Ты это по векселям получил?
Ахов. А ежели начнут у тебя про меня спрашивать, выведывать что, так ты все к лучшему, я так меня рекомендуй, что я очень добрый. А ежели что про семью знают, так говори, что все от детей, что разбойники, мол, уродились; характором, мол, не в отца, а в мать, покойницу.
Ахов. А много ль ей годов? Все я не спрошу у тебя.
Ахов. Обещал посулить, да теперь раздумал. Аль ты мало наворовал, что награждения просишь?
Ахов. Ну, так вот ты и обсуди, да подумай одна на досуге, с подушкой; авось дело-то ладней пойдет. (Встает.) Ну, прощайте покудова. А вы ничего, я не сержусь.
Ахов. А вот сейчас тебе… (Агнии.) Можешь ты меня поцеловать теперь, при матери?
Ахов. Само собой, что больше, да не вдруг. А вдруг-то жалко. Пойми! Пойми!
Ахов. Поди вон, говорят тебе!
Ахов. У меня струсишь; у меня и не такой, как он, струсит.
Ахов. А дочь у тебя умная.
Ахов. С ними я говорить не хочу. Я их презрил. Ниже каблука своего считаю, вот где. А с тобой разговор заведем. Ведь, чай, тебе нужно и приданое? Не так отдашь, в чем она есть? Нужно приданое?
Ахов. Ну, и жди. Только ты уж с покорностью; посватается человек, особенно с достатком, сейчас и отдавай. Значит, такое определение. А за бедного не отдавай!
Ахов. Ну, я тебя прошу, сделай ты мне это почтение! Авось у тебя спина-то не переломится?
Ахов. Да тут, по соседству, нет.
Ахов. Вот я тебя! Вот я тебя! (Топает.)
Ахов. Это хорошо. Страх иметь — это для человека его лучше.
Ахов. Тысячные, я тебе говорю, тысячные! Еще покуда женихами, так каждый вечер и возят, и возят!
Ахов. От меня поклону ждешь, так не дождешься. Что ты, как статуй, стоишь! Головы у вас в доме нет, некому вас прибодрить-то хорошенько, чтобы вы поворачивались попроверней. Кабы муж твой был жив, так вы бы давно уж метались по дому-то, как кошки угорелые. Что вы переминаетесь? Стыдно тебе кланяться, так не кланяйся; а все ж таки благослови нас как следует. Будешь икону в руках держать, так и я тебе поклонюсь, дождешься этой чести.
Ахов. Да? Людей обманывать? Ну, пущай. Ничего — можно.
Ахов. За волосы, что ль, тебя вытащить отсюда?
Агния. Этот ваш
Ахов дядя Ипполиту?
Ахов. Что же ты со мной делаешь, разбойник? Ипполит, послушай! Послушай ты меня: поди разгуляйся, авось тебя ветром обдует. (Про себя.) С двора-то его сбыть, а там режься, сколько душе угодно!
Ахов. Погоди еще потчевать-то, дай гостям усесться хорошенько.
Ахов (передразнивая его). У Дарьи Федосевны! Знаю, что у Дарьи Федосевны. Значит, по-твоему, тебе здесь и надо быть?
Ахов. Ну об чем же мы с тобой говорить будем?
Ахов. Обыкновенно какой, как родителев почитать, как старших?